Олимпийские победы России и национальный вопрос

Posted August 16th, 2012 at 6:09 pm (UTC+0)
24 comments

Фото АР

Фото АР

Летняя Олимпиада в Лондоне завершилась. Пришло время для интерпретации ее итогов. Олимпийскую статистику можно трактовать по-разному. Если взять за основу количественные показатели, то по сравнению с играми в Пекине сборная Россия выступила успешнее. В Лондоне российскими атлетами было взято 82 медали разного достоинства, в то время, как 4 года назад – только 73. Да и по количеству золотых медалей в 2012 году есть приращение (24 высших олимпийских титула против 23 в 2008 году). Однако в общекомандном зачете в Лондоне Россия заняла лишь четвертое место, уступив сборным США, Китая и хозяевам игр – британцам. Отсюда и широкий спектр оценок – от признания провала до констатации «вполне достойного выступления».

Но Олимпийские игры современности невозможно рассматривать, ограничиваясь одной лишь медальной арифметикой. Эта сфера человеческой жизнедеятельности тесно связана с общественно-политическими процессами. Присутствие президентов, премьер-министров и лидеров оппозиционных партий на различных спортивных турнирах (в особенности на ответственных финалах) уже давно стало столь же неотъемлемой частью большого спорта, как зажжение олимпийского огня или процедура награждения победителей. Сегодня олимпийские проекты, среди прочих целей, призваны помочь в легитимации тех или иных внутренних или геополитических интересов. Олимпиада 2008 года в Пекине была не просто праздником спорта, но сигналом внешнему миру: стремительный рост Китая – это реальность, с которой ни один крупный игрок не может не считаться.

Предстоящие зимние игры в Сочи в 2014 году во многом являются личным проектом Владимира Путина, призванным продемонстрировать успехи России по преодолению тяжелого наследия «лихих девяностых», и ее возвращение в высшую лигу мировой политики. И уже сегодня вокруг сочинского проекта завязался непростой узел из грузино-российских противоречий вокруг Абхазии, «черкесского вопроса» и ряда других проблем. В Лондоне без политики тоже не обошлось, начиная от персональных санкций по отношению к Александру Лукашенко – председателю Национального олимпийского комитета и по совместительству президенту Беларуси, и заканчивая серией скандалов в связи с расистскими и националистическими высказываниями.

Впрочем, для России игры в Лондоне более выпукло обозначили национальный вопрос. Бенефициариями тридцатой летней Олимпиады стали спортсмены из республик Кавказа. Из 82 медалей, выигранных для России, 17 было завоевано именно кавказскими атлетами. В списке городов, подаривших стране новых чемпионов, такие названия, как Владикавказ, Кизилюрт, или Грозный, встречались не менее часто, чем наименования топонимов из центральной части РФ. Подобный успех мог бы быть эффективно использован российской властью и гражданским обществом. Сегодня северокавказские республики в информационном пространстве упоминаются, главным образом, как поставщики новостей о террористических атаках и диверсиях. Сам регион уже практически зарифмован с социально-политической нестабильностью.

Понятное дело, победы спортсменов не могут заретушировать сложные проблемы, которые накапливались и не разрешались годами. Однако спортивный успех (а на Северном Кавказе победы борцов значат никак не меньше, чем успехи футболистов в Бразилии), достигнутый во имя России и под ее флагом, может стать важным элементом в выстраивании региональной политики «мягкой силы». Карьера спортсмена и тренера может рассматриваться (в условиях высокой безработицы и перенаселенности региона), как важная альтернатива и потенциально привлекательный социальный лифт.

Однако любые лифты и «мягкие силы» смогут заработать только тогда, когда сам Кавказский регион будет восприниматься, как часть России – и не только в минуты побед спортсменов на борцовском ковре или татами. К сожалению, с этим есть серьезные проблемы. И не только на уровне масс спортивных фанатов, склонных играть с лозунгами «Россия – для русских, Москва – для москвичей». Так, практически синхронно с лондонскими играми губернатор Краснодарского края Александр Ткачев (фактически хозяин сочинской Зимней олимпиады) выступил с инициативой создания «казачьей полиции», которая, по его мнению, должна превратить Кубань в миграционный фильтр. Нет, не для иммигрантов из иностранных государств, а для выходцев из республик Северного Кавказа. Замечу, подобная инициатива была озвучена не маргинальным участником «Русского марша» или представителем малоизвестного националистического движения. Это сказал глава третьего по численности населения региона страны (порядка 5, 5 миллионов человек), имеющего вдобавок важное стратегическое значение благодаря выходу к Черному морю.

При этом ткачевская инициатива не получила опровержения или осуждения ни со стороны полпреда президента в Южном федеральном округе, ни со стороны представителей Кремля. Похоже, кубанский губернатор превращается в регионального руководителя, который «равнее других» глав субъектов РФ. Впрочем, Александр Николаевич не был слишком оригинальным. Про противоречия между «русскими» и «кавказским миром», как сути «национального вопроса» в современной России ранее говорил и Дмитрий Рогозин, нынешний вице-премьер федерального правительства. Да и представители правящего «тандема», начиная с декабря 2010 года (после националистических выступлений на Манежной площади) не раз высказывались и за необходимость ужесточения регистрации для приезжающих в столицу (по сути – таких же граждан РФ), и по поводу различий «их» и «наших традиций». Как будто бы все эти «традиции» уже стали выше российского законодательства!

Следовательно, противопоставление Северного Кавказа остальной России все чаще становится частью официального дискурса. Хотя от принципов территориальной целостности и единства страны никто из руководства РФ не думал отказываться. Тут и олимпийские победы в Лондоне пришлись весьма кстати – ведь это лишний повод заявить о величии России, встающей с колен!

Таким образом, северокавказские победы во имя общей страны в Лондоне обнажили огромный зазор между официальным «патриотизмом» с его пафосом «давай, Россия, давай, давай» и имеющейся ксенофобией. Однако весь фокус в том, что «русский» и «кавказский» мир – это части одной страны. И создание между ними «фильтрационных пунктов» или «защитных валов» ни к чему, кроме дезинтеграции единого политико-правового пространства, привести не может. Двум богам служить нельзя. Либо мы радуемся общей победе наших граждан во славу России, а затем пытаемся повторить такой успех в других сферах, либо пытаемся строить совсем другой государственный проект. Ибо практическая реализация лозунга «Россия для русских» автоматически означает Россию без Северного Кавказа.

Автор – Сергей Маркедонов, приглашенный научный сотрудник Центра стратегических и международных исследований, США, Вашингтон

Парламентские выборы в Грузии: внутриполитическое и геополитическое измерение

Posted August 10th, 2012 at 4:12 pm (UTC+0)
8 comments

Фото АР

Фото АР

Президент Грузии Михаил Саакашвили своим указом определил 1 октября в качестве даты очередных парламентских выборов. Предстоящая кампания принципиально отличается от обычного избрания депутатов высшего представительного органа власти страны. Наверное, по своему значению ее можно сравнить с выборами 2003 года, ускорившими уход Эдуарда Шеварднадзе с политического Олимпа кавказской республики.

В чем же важность парламентских выборов 2012 года? Во-первых, предстоящая кампания открывает собой новый избирательный цикл. Уже в будущем году граждане Грузии будут избирать своего президента. По окончании избирательного цикла вступают в силу конституционные новеллы, нацеленные на перераспределение полномочий между национальным парламентом, президентом и правительством.

Сегодня одной из важнейших интриг избирательного цикла является дальнейшая политическая судьба Михаила Саакашвили. Согласно грузинскому законодательству для него нет легальной возможности пойти на третий президентский срок. Однако никаких ограничений для занятия должности спикера или главы правительства нет. Ни в старой Конституции, ни в переработанном варианте. О «путинизации» президента Грузии охотно говорят оппозиционеры. И в самом деле – действующий глава грузинского государства пока не определил публично перспективы своего будущего трудоустройства. Тем не менее, в канун старта парламентской кампании он уже выдвинул на авансцену второго человека в неформальной властной иерархии Грузии – бывшего премьер-министра Вано Мерабишвили. Его уже не первый год эксперты и политики называют «теневым главой кабинета министров». У Мерабишвили репутация эффективного бюрократа и создателя одной из важнейших опор действующей власти. Новый премьер уже начал активный пиар. Так приоритетами для правительства он обозначил те сферы, которые ранее рассматривались в Грузии едва ли не как «советское наследие». Речь идет о сельском хозяйстве и социальной защите населения. В самом деле, в сельском хозяйстве Грузии занято 50% населения страны, но вклад этой отрасли в ВВП составляет лишь 8%. В то время, как 64% всех бедных людей Грузии – это селяне. Очевидно, что правящая партия «Единое национальное движение» пытается расширить свою электоральную базу и привлечь под свои знамена «простых грузин».

Во-вторых, поводов для беспокойства у правящей партии есть немало. На выборах 2011 года
у нее в отличие от предыдущей кампании появился реальный конкурент в лице Бидзины Иванишвили и его «Грузинской мечты». Иванишвили продолжает лучшие традиции популистской политики. При этом в отличие от других участников грузинской политической игры у него есть своя самостоятельная финансовая база. Он не зависим от бюджетных поступлений, а потому менее уязвим для пресловутого административного ресурса. Попытки же властей подвергнуть Иванившили политическому прессингу имеют пока что обратный результат. Согласно социологическим опросам его узнаваемость и популярность растет. Более того, «Грузинская мечта» собрала вокруг себя многих оппозиционеров, которые готовы объединить свои усилия и умерить собственные амбиции. И сегодня многие задаются вопросом: «Как поведет себя Иванишвили в случае победы и в случае поражения?» Попытается ли он, не добившись ожидаемых результатов, повторить сценарий революции роз 2003 года? Пока готового ответа на этот вопрос нет. Как непонятно, как намерена реагировать на выступления оппозиции действующая власть? В 2007 и в 2011 году оппозиция не была столь качественно организована и консолидирована, как сегодня.

В-третьих, поиск ответов на эти вопросы беспокоит и Запад, в особенности США, которые видят в Грузии важного союзника. Взять хотя бы формат операции в Афганистане! Позиция Вашингтона и НАТО по выборам в Грузии однозначна: честная и прозрачная процедура волеизъявления поможет Тбилиси продвинуться на пути североатлантической интеграции. Запад не хотел бы, чтобы очередная смена высшей власти в Грузии (а на этот раз будет не просто смена персонального состава, но и перераспределение полномочий) прошла бы под аккомпанимент революций или социальных потрясений.

На мой взгляд, США и их союзники не заинтересованы ограничивать грузинское направление своей политики одной лишь фигурой. И неслучайно в последнее время представители Иванишвили все чаще проявляют интерес к европейским и американским политикам и влиятельным СМИ. Как бы то ни было, а сигнал Западом отправлен недвусмысленный. Продвижение на пути к сотрудничеству с НАТО увязано с качеством выборов. И парламентских, и президентских.

США и их союзники имеют также опасения относительно того, что внутренними потрясениями Грузии может воспользоваться Россия. Однако мне такие опасения сегодня кажутся несколько преувеличенными. Москва всегда делала различия между сохранением своих позиций в Абхазии и Южной Осетии и контролем над всей Грузией. Даже в ходе августовской войны четырехлетней давности Россия, уже находясь на грузинской территории, свернула свое присутствие там в довольно сжатые, на мой взгляд, сроки.

Я считаю, что у Кремля есть четкое понимание, что тотальный пересмотр всех границ между бывшими союзными республиками – это путь к углублению конфликта с Западом, чего ни Москва, ни Вашингтон не хочет. Вместе с тем, в последние годы Россия, желая того или нет, чересчер персонифицировала свое отношение к Грузии.

Получается, что уйди Саакашвили со своего поста – и препятствий для нормализации двусторонних отношений больше не будет. Непраздный вопрос: «А готова ли будет Москва к разговору с президентом Иванившили?» Или, как вариант, с президентом Мерабишвили, но при Саакашвили в качестве спикера или премьер-министра? Ведь формально главой государства Михаил Николаевич перестанет быть уже скоро. Но это ведь не означает, что национальные приоритеты Грузии приобретут принципиально иное звучание, и проблема Абхазии и Южной Осетии автоматически исчезнет с уходом Саакашвили.

Похоже, что сегодня такую перспективу в Кремле еще не просчитали, хотя было бы полезно рассмотреть разные варианты.

Автор – Сергей Маркедонов, приглашенный научный сотрудник Центра стратегических и международных исследований, США, Вашингтон

Чем опасен новый политический пожар в Таджикистане?

Posted July 31st, 2012 at 4:44 pm (UTC+0)
36 comments

Фото АР

Фото АР

В Центральной Азии снова «полыхнуло». На этот раз тревожные новости пришли из Горно-Бадахшанской автономной области Таджикистана. Эту высокогорную территорию называют «Крышей мира». Она связывает в единый узел пути в Китай и Афганистан. И пожар на этой стратегически важной «крыше» может быть опасен не только для среднеазиатского дома. После нескольких дней военной операции в Горном Бадахшане появилась информация о том, что центральная власть добилась успехов, а президент Эмомали Рахмонов даже собирается на юбилейные торжества, посвященные созданию автономной области. Однако победные реляции таджикских чиновников и военных напоминают рапорты врачей о сбитой температуре. А тем временем пациент еще очень далеко от выздоровления.

Ситуация в Таджикистане, отдаленном от Европы, намного реже оказывается в фокусе внимания международных СМИ – по сравнению с Грузией, конфликтами вокруг Нагорного Карабаха или Приднестровья. Между тем, потенциал напряженности этого среднеазиатского государства никак не меньше, чем во всех евразийских очагах нестабильности, отмеченных выше. Двадцать лет назад Таджикистан был ввергнут в пятилетнюю гражданскую войну, имевшую для страны катастрофические последствия. Это противостояние унесло жизни 100-150 тыс. человек, что почти в 5 раз больше, чем число жертв нагорно-карабахского конфликта. По данным фонда «Умед» эта цифра еще выше – 300 тыс. человек. Порядка 1 млн. человек в ходе войны стали беженцами, а экономический ущерб составил 7 млрд. долларов. И, конечно же, под угрозой оказалась целостность и состоятельность самого государства Таджикистан. Насколько связан сегодняшний всплеск насилия на «Крыше мира» с трагедией 90-х годов?

Однозначного ответа на этот вопрос быть не может. С одной стороны, жестокое гражданское противостояние сменилось в конце 1990-х – начале 2000-х годов периодом примирения. И этот процесс не был простой имитацией. Взять хотя бы одного из центральных фигурантов сегодняшнего конфликта Толиба Айембекова. В прошлом оппозиционер, он боролся с центральной властью в Душанбе. Затем стал командиром пограничного отряда, формально – офицером, лояльным той же самой некогда враждебной власти. И таких примеров в начале 2000-х годов можно было привести немало. Так, Ходжи Акбар Тураджонзада (которого в годы гражданской войны называли «мозгом объединенной оппозиции») в 1998-2005 гг. занимал пост вице-премьера правительства Таджикистана. Однако процесс примирения, хотя и был реальным, так и не стал полноценной интеграцией в единое целое вчерашних противников. Напомню, что одной из первопричин гражданской войны 1990-х годов стали внутрирегиональные расколы, существовавшие еще в советские времена, которые с обретением независимости перестали быть «теневым» политическим сюжетом.

Мирный процесс в середине 2000-х годов постепенно выродился в передел административно-бюрократического рынка, при котором далеко не все кланово-региональные группы получили то, на что претендовали. Ведущие позиции остались у кулябцев и гиссарцев. А вот памирцы из Горного Бадахшана чувствовали себя обойденными. Тем паче, что эта область даже на фоне общей тяжелой экономической ситуации в Таджикистане выделялась своей бедностью. Независимые наблюдатели также отмечают, что президент Эмомали Рахмонов, начиная с 2003 года, стал подменять мирный и восстановительный процесс заботой о сохранении личной власти. Отсюда и его инициативы 2003-2006 гг. о продлении президентских полномочий.

Рано или поздно накопившееся недовольство должно было вылиться наружу. И в этом смысле сегодняшняя дестабилизация должна рассматриваться в связи с прошлой гражданской войной. Точнее сказать – с теми ее последствиями, которые так и не были должным образом разрешены.

Сегодня со стопроцентной точностью никто не назовет имени того, кто первым выстрелил в Горном Бадахшане в один из июльских дней 2012 года. Конфликт между региональным управлением национальной безопасности и командиром пограничного отряда в проблемной автономной области мне видится лишь надводной частью айсберга, скрывающего многочисленные неформальные договоренности по вопросам власти и собственности. Тот же Айембеков не был простым офицером. На территории Горного Бадахшана он и его родственники пользовались значительным влиянием и авторитетом, имевшим намного большее значение, чем место в формальной табели о рангах. И попытки пересмотра этих неформальных правил могли сыграть роль «спускового рычага» для конфликта. Ибо никаких внятных критериев, кроме системы личных связей для урегулирования таких проблем, похоже, просто не существовало. А значит, это ставит под сомнение дееспособность государственных институтов Таджикистана.

Наверное, эта проблема могла бы не волновать кого-то кроме узкого круга экспертов, если бы Центральная Азия и без того не была перегружена многочисленными проблемами. И пожар на «Крыше мира» может стать толчком уже к региональной дестабилизации. Да, между государствами региона нет открытых конфликтов, как между республиками Кавказа. Однако острые пограничные проблемы есть почти у всех среднеазиатских республик. Узбекистан и Кыргызстан, Таджикистан и Узбекистан время от времени напоминают об этом. Добавим к этому проблему смены высшей власти в регионе, многолетние лидеры Казахстана и Узбекистана уже не молоды, а их властные системы в значительной степени ориентированы на конкретные персоны. И все это на фоне непредсказуемости в Афганистане, который в 2014 году покинут войска западной коалиции.

Риски увеличиваются еще и из-за того, что ведущие международные игроки, вовлеченные в среднеазиатскую и афганскую геополитику, не могут найти общий язык и выработать некую хотя бы временную стратегию взаимодействия. Китай, США, Россия каждый по отдельности и все вместе не доверяют друг другу. И видят усиление партнера сквозь призму пресловутой «игры с нулевой суммой». В итоге среднеазиатское дитя при таких «няньках» рискует остаться без глаза. Между тем, если бы произошло хотя бы частичное объединение потенциалов этих трех стран, то эффект от этого мог бы быть немалым. К сожалению, до сих пор тактические выгоды заслоняют для Вашингтона, Пекина и Москвы стратегические преимущества. Наверное, комментарий можно было бы закончить на оптимистической ноте, сказав что-нибудь о том, что до 2014 года еще есть время. Оно и в самом деле есть. Но поводов для оптимизма не так много, ибо обострение ситуации в горной части Таджикистана уже есть, а другие проблемы специального «дэдлайна» ждать не будут. Таким образом, самое время для «больших игроков» продемонстрировать волю и готовность к совместным действиям по тушению геополитических пожаров.

Автор – Сергей Маркедонов, приглашенный научный сотрудник Центра стратегических и международных исследований, США, Вашингтон

Станет ли Поволжье «вторым Кавказом»?

Posted July 24th, 2012 at 8:34 pm (UTC+0)
86 comments

19 июля 2012 года из столицы Татарстана Казани пришли тревожные новости. Там только за одно утро было совершено убийство начальника учебного отдела Духовного управления мусульман, известного историка и богослова Валиулы Якупова и покушение на муфтия республики Илдуса Файзова. Впервые исламские религиозные деятели такого уровня стали жертвами террористов не в Дагестане или в Чечне, а за пределами Северного Кавказа.

Многие обозреватели вспомнили, что раскрутка маховика социально-политического насилия в самой многонаселенной северокавказской республике Дагестане началась после убийства муфтия Сайидмухаммада-Хаджи Абубакарова в августе 1998 года. Как и в случае с Файзовым дагестанские террористы использовали взрыв автомобиля. После казанской трагедии самым часто задаваемым вопросом стал следующий: «Повторит ли Поволжье северокавказский путь»?
Ответ на этот непростой вопрос актуализируется из-за нескольких факторов. Во-первых, из-за географического положения Поволжья. Этот регион в отличие от Кавказа не может рассматриваться, как некая окраина государства. Многие поволжские регионы непосредственно примыкают к территории Центрального федерального округа. Во-вторых, социально-экономическая роль Поволжья несоизмеримо выше по сравнению с Кавказом. Доля промышленного производства 14 регионов, входящих в состав Приволжского федерального округа (ПФО), составляет 23, 9% в экономике России. Это – высший показатель по стране.

В-третьих, демографический фактор. В Поволжье проживает чуть более 21% от всего населения РФ. В-четвертых, этнический и религиозный фактор. Сказать, что ПФО – это полиэтничная и многоконфессиональная территория, значит не сказать ничего. Поволжье – это родной дом для 4 миллионов татар и почти полутора миллионов башкир. Здесь же проживает 40% всех российских мусульман. Всего в России 7 республик с доминирующим мусульманским населением. Так вот две из них (Татарстан и Башкирия) находятся именно в Поволжье.
Долгие годы политологи и публицисты, обращавшиеся к теме «исламского возрождения» в постсоветской России, сравнивали два варианта его развития – поволжский и северокавказский. Неизменно подчеркивая при этом мирный характер поволжского ислама. В самом деле, в период политической либерализации времен «перестройки», а также первые годы новой России исламская тема играла в общественно-политической жизни Поволжья роль незначительную и подчиненную.

Тогда на первом плане стояли вопросы национального самоопределения и выбора будущей модели республиканской государственности. В тот период наибольшей активностью в «параде суверенитетов» отличались Татарстан и Башкирия. Впоследствии, кстати «татарстанская модель» также нередко противопоставлялась неконструктивной позиции руководства Чечни во главе с Джохаром Дудаевым.
Весьма показательно, что слово «ислам» в первой программе Всетатарского общественного центра (ВТОЦ) вообще отсутствовало, оно появилось только в его второй программе. Кстати говоря, в тексте программы фундаментализм на исламской основе был подвергнут критике и оценен, как «неприемлемый». Тем не менее, робкие попытки радикального ислама заявить о себе были сделаны уже в начале 1990-х годов. А к концу ХХ века они были уже отнюдь не робкими. В 1999 году были взорваны несколько веток магистрального трубопровода на границе Татарстана и Кировской области. Конечно, масштабы террористической и экстремистской деятельности в Поволжье были несравнимы с военными кампаниями в Чечне и режимами КТО разного масштаба.

Однако время от времени информация из республик и областей ПФО давала пищу для серьезных размышлений. Так выходцы оттуда оказались в начале 2000-х годов в числе т.н. «русских талибов» на американской базе в Гуантанамо. На территории Татарстана и Мордовии были попытки создания «отдельной исламской территории» по типу той, что в 1998 году появилась в Дагестане. В середине 2000-х годов большой резонанс имело дело т.н. «Исламского джаамата», планировавшего теракты в Татарстане и в сопредельных субъектах РФ.

В последние же годы исламистское подполье стало настолько активным, что для борьбы с ним используются специальные операции. Как, например в ноябре 2010 года в Нурлатском районе Татарстана или в августе того же года в Архангельском районе Башкирии. Таким образом, в июле 2012 года сюрпризов не произошло. На поверхность прорвались проблемы, копившиеся годами и не получавшие своего адекватного разрешения.

На мой взгляд, делать поспешные выводы о появлении на карте России «второго Кавказа» не следует. Поволжский регион намного лучше интегрирован в общероссийские процессы по сравнению с кавказскими республиками, и традиции «местного ислама» (в которых мировая религия переплетена с историческими особенностями ее исповедания) намного сильнее. И, тем не менее, заниматься политически-успокоительным гипнозом не следует. Как и на Северном Кавказе, в Поволжье государство фактически устранилось из религиозной политики, передоверив эти вопросы духовным управлениям мусульман.

Спору нет, поддержка «традиционного ислама» (лояльного России, учитывающая позитивную историю совместного сосуществования с другими религиями) нужна. Но она должна вестись не через фактическое наделение властными функциями структур, конституционно отделенных от государства. Добавим к этому – и организаций, имеющих свои корпоративные интересы. Иначе неизбежны перекосы во взаимоотношениях с разными группами мусульман.

Конечно, к воинствующим радикалам, сеющим социальную, этническую и религиозную рознь, необходимо применять всю жесткость закона. Но при этом не следует впадать в раж и «причесывать» под «ваххабитов» группы неофициальных мусульман, не вписывающихся в некий исламский мейнстрим. Требуется также и повышение качества знаний о различных группах и течениях радикального и неофициального ислама. Ведь в отличие от того же Кавказа процесс «исламского возрождения» в Поволжье намного более многообразен. В поволжских регионах намного активнее действуют «Хизб ут-Тахрир» или «Джамаат Таблиг», которые почти незаметны на Кавказе. Есть и различные секты «домашнего производства», такие как «файзрахманеевцы» (в честь основателя Файзрахмана Саттарова).

Таким образом, радикальный и неофициальный ислам в ПФО представляет собой сложный феномен. Он включает в себя, как результаты внутренней социально-политической и религиозной динамики, так и внешнего интереса и откровенного вмешательства. Все эти течения неоднородны, степень радикализма их участников различна, как разнонаправлены их мотивы, причины для недовольства нынешней властью, «традиционным исламом», веками существовавшим в Поволжье, другими религиозными верованиями.

И работа с этим движением требует от власти не топора, а аккуратного скальпеля, с помощью которого можно отделять амбициозного радикала от сомневающегося интеллигента, террориста – от подверженного фрустрации человека. Именно такая политика смогла бы предотвратить погружение стратегически важного региона России в пучину дестабилизации.

Автор – Сергей Маркедонов, приглашенный научный сотрудник Центра стратегических и международных исследований, США, Вашингтон

Москва-Минск: союз диктаторов или прагматическое партнерство?

Posted July 18th, 2012 at 7:15 pm (UTC+0)
44 comments

Фото АР

Фото АР

Не успели утихнуть дискуссии по поводу первого зарубежного визита старого-нового президента РФ Владимира Путина в Белоруссию, как в Минск уже отправился второй участник российского «тандема» Дмитрий Медведев. 18 июля он принял участие в заседании Совета министров Союзного государства. Программа этого мероприятия была крайне насыщенной. Она охватывала широкий комплекс вопросов, начиная от бюджета «странного Союза» (у которого с момента подписания Договора о его создании 8 декабря 1999 года так и не появилось общего президента) и заканчивая «топливно-энергетическим балансом». Фактически речь идет о продолжении политики субсидирования ближайшего союзника России в Евразии. Минск активно поддерживает интеграционные евразийские интеграционные начинания Кремля. И поэтому полагает возможным рассчитывать на взаимность.

Между тем, вопрос о «цене дружбы» не раз вставал в повестке дня двусторонних отношений. И «топливно-энергетические инструменты давления» не раз включались Кремлем для доказательства своей правоты. Мастер острых афоризмов Владимир Путин именно на белорусском примере предложил «отделять мух от котлет», то есть провести черту между весьма прагматическими интересами Александра Лукашенко к российским финансовым средствам, и его декларациями о бескорыстном стремлении народов к сближению. Собственно говоря, отношения лидеров РФ и белорусского «батьки» никогда не были безоблачными, сколько бы кто ни писал про «союз постсоветских диктаторов».

Интеграционная риторика для Минска всегда была лишь одной из сторон медали.

Сколько бы Александр Лукашенко ни клялся в верности идеям братства и единства, как политик, создавший и укрепивший режим личной власти, он совсем не грезит об утрате своего эксклюзивного влияния на вопросы власти и собственности в подведомственной республике. И, конечно же, он не готов к тому, чтобы напрямую увязывать вопросы финансовой помощи из РФ с превращением в белорусского администратора Кремля. Отсюда и стремление к сохранению внешнеполитической самостоятельности. Чего стоит одна только история с затягиванием вопроса о признании Абхазии и Южной Осетии и демонстративные знаки уважения к Михаилу Саакашвили, который в Кремле считается нерукопожатной персоной!

Многократно Москва и Минск выплескивали свои расхождения в публичном пространстве. И обозреватели столь же часто предрекали конец «особых отношений» двух стран и скорый политический финал для строптивого Лукашенко. Однако снова и снова все возвращалось к той или иной модели субсидирования в обмен на интеграционные и союзнические устремления. Непраздный вопрос, какие выгоды получает от этого Москва? Ведь помимо испорченной репутации «батьки» на Западе, в Кремле прекрасно понимают, что у официального Минска есть свои эгоистические интересы, далеко не во всем совпадающие с российскими подходами.

Обычно наблюдатели, пишущие о российско-белорусских сюжетах указывают на идеологическое и моральное родство двух режимов, а также на фактор советской ностальгии. Спору нет, эти моменты надо учитывать. Но переоценивать их не стоит. Образ «общего советского прошлого» действительно мощно эксплуатировался в 1990-х годах, когда национальное сознание многих россиян и белорусов было травмировано Беловежскими соглашениями и распадом некогда единой страны. Но впоследствии эта тема перестала играть ведущую роль, на первый план вышли прагматические соображения. То же относится и к вопросу о «союзе диктатур». Хочу напомнить, что интеграция двух бывших республик СССР началась не при Владимире Путине, а при Борисе Ельцине, когда РФ не без основания рассматривалась в соседних с ней странах, как пример для процессов демократизации и рыночных реформ. Углубляться в анализ экономических и социальных различий России и Беларуси в рамках небольшого блока не представляется возможным. Но зафиксировать принципиально важный тезис необходимо. Российская экономика по сравнению с белорусской системой намного более либеральна и интегрирована в международные процессы.

И даже если представить себе уход Лукашенко с политической арены, далеко не факт, что белорусский политический класс начнет, «задрав штаны», убегать от России. Слишком много общих «завязок» имеют две страны. Во времена Союза ССР в Беларуси находилось 120 предприятий ВПК, включая и 15 специализированных НИИ и конструкторских бюро. В постсоветский период большинство этих мощностей белорусским властям удалось сохранить. И сегодня около 400 российских предприятий являются партнерами белорусской «оборонки». В Россию идут такие важные поставки, как прицельные системы для бронетехники, пилотажно-навигационные комплексы для самолетов, шасси для подвижных стратегических ракетных комплексов. И все это не только специализированная продукция, но и рабочие места, контракты и многие другие не менее важные аспекты. С этими сюжетами придется иметь дело любому руководителю Беларуси, какая бы фамилия у него ни была. Помимо этого в республике также находится уникальная система ПВО, которая обеспечивает защиту западных российских рубежей, и потеря которой чревата не только большими финансовыми издержками, но и проблемами в сфере безопасности. Помимо этого для России Белоруссия является важными торгово-экономическими воротами на Запад. И общее пространство в сфере таможенного регулирования крайне важно для обеих стран. Тем паче, что гипотетический уход Лукашенко вряд ли автоматически совпадет с инвестиционным дождем для белорусской экономики.

Таким образом, отнюдь не патологическая неприязнь к демократии заставляет Москву развивать отношения с Минском. Отношения непростые и полные противоречий. Конечно, Кремль можно упрекнуть и в отсутствии диверсифицированной политики, и в неумении искать альтернативы нынешнему белорусскому президенту. Но при этом не стоит забывать, что, во-первых, сама оппозиция Лукашенко не является однородной. Она  объединена разве что на основе неприятия политики «батьки». Во-вторых, многие ее лидеры (по крайней мере, в риторике) пытаются с водой выплеснуть и ребенка, подвергая критике необходимость и обоснованность интеграции с большим соседом. Которая диктуется, повторюсь, не прихотями Лукашенко, а многими особенностями социального и экономического развития Беларуси переходного периода. В итоге интеграция и партнерство оказались для Москвы зарифмованы с личностью Лукашенко. Хотя «развести» эти сюжеты Кремль пытался и не раз. Очевидно, что в своем критическом пафосе российское руководство не хотело бы поставить под удар прагматически выгодное партнерство.

Автор – Сергей Маркедонов, приглашенный научный сотрудник Центра стратегических и международных исследований, США, Вашингтон

Узбекистан: захлопнута ли дверь в ОДКБ?

Posted July 2nd, 2012 at 4:30 pm (UTC+0)
19 comments

Узбекистан приостановил свое участие в Организации Договора о коллективной безопасности (ОДКБ). Соответствующее уведомление об этом на прошлой неделе было отправлено в ее Секретариат. Насколько данный шаг официального Ташкента изменит положение дел в Центральной Азии и в Евразии в целом? Можно ли рассматривать его, как демонстрацию серьезного пересмотра приоритетов во внешней политике Узбекистана в пользу стратегического сближения с США?

Ответы на эти вопросы я бы хотел начать с рассмотрения того положения, которое занимал Узбекистан в ОДКБ и в интеграционных процессах на постсоветском пространстве. Саму эту организацию, которую некоторые эксперты называют «евразийским НАТО», можно также определять, как «ближнее СНГ». В этой интеграционной структуре нет таких неудобных для Москвы партнеров, как Украина – с комплексом сложных энергетических вопросов и проблемой присутствия Черноморского флота в Севастополе, Азербайджан – с его претензиями по поводу российского внешнеполитического крена в сторону Армении, и Молдова – с ее критическим пафосом по поводу урегулирования приднестровского конфликта.

Однако внутри «ближнего СНГ» Узбекистан всегда стоял особняком. Во-первых, официальный Ташкент последовательно реализовывал свое, отличное от других видение ситуации в Центральной Азии. Президент Узбекистана Ислам Каримов с первых дней обретения независимости повел борьбу за региональное лидерство. На этом пути, на мой взгляд, он осложнил как личные отношения с лидерами соседних государств (Нурсултан Назарбаев, Эмомали Рахмонов), так и двусторонние государственные отношения.

Ради объективности, стоит сказать, что это – не его эксклюзивные заслуги. Соседи также не слишком отличились по части толерантности и умения находить компромиссы. Так, например, столкновения между киргизами и узбеками на юге Киргизии в 2010 году (второе масштабное межэтническое противостояние за двадцать лет) сильно подорвало доверие между Ташкентом и Бишкеком. Как бы то ни было, а претензии Узбекистана и его конкуренция с соседями (в особенности – с Казахстаном) во многом блокировали региональную интеграцию (Союз центральноазиатских государств так и не стал реально работающим проектом). Они также создали немало проблем во взаимоотношениях с Россией. Узбекистан, не имеющий, в отличие от Казахстана, общей границы с Россией, был традиционно заинтересован в большей внешнеполитической диверсификации. В этой связи неслучайно его присоединение к интеграционному проекту ГУАМ (Грузия-Украина-Азербайджан-Молдова), который создавался вне рамок СНГ, и вызывал сдержанную неприязнь со стороны Москвы. Ташкент все шесть лет сохранял свое членство в этом «альтернативном СНГ», которое в 1999-2005 гг. именовалось ГУУАМ.

Во-вторых, у Узбекистана уже был опыт «развода» с «евразийским НАТО». В 1999 году он отказался продлевать Договор о коллективной безопасности, который был заключен в мае 1992 года. И именно в этом году Ташкент присоединился к ГУАМ. Таким образом, в ОДКБ на момент ее создания (май 2002 года) Узбекистан не попал. Он присоединился к организации позже, в августе 2006 года, после того, как отношения с Западом были испорчены из-за трагических событий в Андижане. Резкое «охлаждение» на американском и европейском направлении сделали Ташкент более податливым партнером России и других постсоветских государств. Однако и эта податливость имела свои четкие границы. Еще в 2009 году Узбекистан отказался присоединяться к Соглашению о создании КСОР (Коллективных сил оперативного реагирования) под эгидой ОДКБ.

В-третьих, сегодня отношения Узбекистана с Западом (США, НАТО, Евросоюз) по сравнению с серединой 2000-х годов заметно улучшились. Память об андижанских событиях была вытеснена другими событиями, как среднеазиатского, так и мирового масштаба. «Арабская весна», похоже, вынудила американских и европейских политиков умерить свой критический пыл по отношению к светским авторитарным лидерам мусульманского Востока. Отсюда, на мой взгляд, и возобновление интереса Ташкента к многовекторному внешнеполитическому курсу.

В-четвертых, не следует сводить все маневры Узбекистана на международной арене к выбору между Западом и Россией. Не менее важную роль во внешней политике Ташкента играет Китай, которому одностороннее усиление США в Центральной Азии не выгодно в той же мере, как и абсолютное доминирование России.

Я считаю, что не следует переоценивать июньский шаг Узбекистана, и уж, тем паче, ожидать конфронтации с Россией и ее партнерами по ОДКБ. Приостановка членства еще не означает полного выхода. Не будем забывать опыта «первого развода» Ташкента с «ближним СНГ». Не исключено, что в канун «проблемы-2014» (вывод войск западной коалиции из Афганистана) Ташкент просто стремится повысить свою геополитическую значимость, сыграв на возможных противоречиях между НАТО и ОДКБ. Рискованная игра? Спору нет. Но президент Каримов не в первый раз прибегает к нестандартным и рискованным комбинациям. И нельзя сказать, что делает он это безуспешно.
На мой взгляд, дверь в ОДКБ Узбекистаном не захлопнута, а, скорее, тихо прикрыта. Это решение Узбекистана может иметь, как позитивные, так и негативные последствия для евразийской военно-политической интеграции. С одной стороны, ОДКБ без него станет более мобильной и компактной структурой. Многие вопросы можно будет решать без скидок на «особое мнение» Ташкента. С другой стороны, ресурсы и геополитическая роль Узбекистана крайне важны для любых комбинаций в Центральной Азии и даже в Афганистане.

Автор – Сергей Маркедонов, приглашенный научный сотрудник Центра стратегических и международных исследований, США, Вашингтон

Ближневосточные приоритеты России

Posted June 27th, 2012 at 10:50 am (UTC+0)
37 comments

25-26 июня президент России Владимир Путин совершил ближневосточное турне. Его маршрут включал три остановки: Израиль, Палестинская автономия и Иордания. Почему именно они были выбраны главой Российского государства? И какой эффект ожидает Москва от визита?

Июньское турне Путина можно рассматривать по части «неотложной дипломатии». Масштабная геополитическая трансформация Ближнего Востока, получившая название «арабской весны», по своему воздействию так же фундаментальна, как серия антимонархических и национально-освободительных революций в том же регионе в 1950–1960-е годы. Только в отличие от событий полувековой давности на первый план выходит не светский арабский национализм с социалистическим оттенком, а политизированный ислам. И если раньше эта сила сосредотачивалась в различных сетевых структурах, то в наши дни она пытается взять под свой контроль целые государства, включая такие значимые, как Египет. Сегодня предугадать траекторию развития этого тренда со стопроцентной уверенностью не возьмется никто. Однако экономисты уже подводят неутешительные итоги. Согласно оценкам МВФ, «цена» «арабской весны» уже сегодня составляет 55 миллиардов долларов экономических потерь. И это, не говоря уже, о тысячах жертв и человеческих трагедиях, ставших результатом межконфессионального и межэтнического противостояния.

Между тем, для России, стоящей перед вполне осязаемой исламистской угрозой на Северном Кавказе и в меньшей степени – в Поволжье, а также вовлеченной в геополитические процессы в Центральной Азии (форматы ОДКБ и ШОС) ближневосточные трансформации – не абстрактные события. Победа тех сил, которые в явной или в латентной форме готовы к поддержке кавказских и среднеазиатских джихадистов, может оказаться серьезным вызовом для российской внутренней и внешней политики. В этой связи крайне важно грамотно расставить акценты и приоритеты на ближневосточном направлении.

Владимир Путин начал с Израиля. Это – первое за 7 лет посещение еврейского государства российским лидером. После распада СССР в двусторонних отношениях между Москвой и Тель-Авивом были и значительные достижения (немыслимые в период «холодной войны»), и серьезные разночтения. Однако сегодня общих точек соприкосновения намного больше. Израиль крайне скептически смотрит на последствия «арабской весны», а позиция США и ЕС кажется ему довольно пассивной и не вполне адекватной тем вызовам, которые есть.

Подходы Москвы, ориентированные на сохрение статус-кво, там, где это возможно, не могут не импонировать Израилю. Понятное дело, все это не означает тотального пересмотра отношений израильтян со своими стратегическими партнерами на Западе. Но вот в укреплении дипломатической кооперации, а также сотрудничества по линии безопасности (где у Израиля накоплен немалый опыт) две стороны крайне заинтересованы. В ходе своего турне Путин принял участие в открытии Мемориала Победы Красной Армии над нацистской Германией. Замечу, первого памятника такого рода, открытого за границами РФ после 1991 года! Руководство Израиля последовательно поддерживает позицию Москвы о недопустимости пересмотра итогов Второй мировой войны, и признанию решающего вклада СССР в победу над гитлеровской Германией. Впрочем, данная поддержка – это не просто дань памяти историческим сюжетам. Она имеет акутальное политическое звучание, поскольку направлена против возрождения и реабилитации национализма и фашизма. Трендов, которые в последние годы значительно укрепились в странах Центральной и Восточной Европы, а также в постсоветских республиках. Между тем, к позиции Израиля на Западе прислушиваются, и готовность израильтян не допустить ревизии победы над нацизмом не будет воспринята как попытка «имперской» или «советской» реставрации.

Посещение Иордании российским лидером в рамках ближневосточного турне также выглядило вполне логичным. Сегодня это один из светских бастионов, сохраняющий свои позиции при растущей региональной турбулентности. При этом Иордания – это не просто одно из немногих арабских государств, подписавших мирный договор с Израилем. Это – страна, которая последовательно поддерживает территориальную целостность России на Северном Кавказе и осуждает терроризм против российских граждан. Король Иордании Абдалла II был одним изх первых глав государств, который выступил с осуждением террористической атаки в Беслане.

Поездка Путина в Вифлеем и его встреча с главой Палестинской автономии Махмудом Аббасом, конечно же, стояла особняком в ходе его турне. Просто потому, что в отличие от Иордании ситуация вокруг израильско-палестинского мирного процесса далека от хотя бы минимального позитива. Он находится в тупике. И демонстрация готовности к сотрудничеству с Палестиной политикам в Израиле вряд ли могла понравиться. Напротив, она могла дать почву для обвинений Москвы в беспринципности. Однако, если отойти от эмоций, «палестинская часть» турне Путина имела свои прагматические резоны.

Во-первых, с представителями Палестинской национальной администрации отношения поддерживают и страны Запада. Во-вторых, на фоне сирийского кризиса Россия рискует жестко противопоставить себя «арабскому миру». В этой связи Москва заинтересована в сохранении свои каналов влияния в этой части мира. И если Саудовская Аравия или Катар на эту роль в сегодняшних условиях не подходят, то Палестина и Иордания могут быть полезны. Роль коспонсора мирного процесса (которую палестинцы рассматривают, как некий противовес Западу) позволяет это сделать.

Таким образом, на мой взгляд, российские приоритеты на Ближнем Востоке выглядят, как прагматически ориентированные. Они предполагают более сложную, чем двухцветная, палитру. Только как бы того ни хотелось многим в Москве, без оптимизации ближневосточного направления российско-американских отношений продвинуться вперед будет сложно. Просто из-за несопоставимости ресурсных возможностей РФ и США. Впрочем, это уже самостоятельный сюжет, в котором далеко не все зависит только от желания и воли одной стороны.

Автор – Сергей Маркедонов, приглашенный научный сотрудник Центра стратегических и международных исследований, США, Вашингтон

США-Россия: афганская платформа для сотрудничества

Posted June 20th, 2012 at 6:41 pm (UTC+0)
31 comments

Фото АР

Отношения России и США далеко не так безнадежны, как считают некоторые эксперты по обе стороны Атлантики. Пожалуй, этот тезис лучше всего передает ощущение от итогов встречи Барака Обамы и Владимира Путина в мексиканском Лос-Кабосе в рамках саммита «Большой двадцатки». Президенты двух стран, хотя и не достигли всеобъемлющих компромиссов, смогли сбить эмоциональный накал вокруг многих острых внешнеполитических проблем. Более того, встреча российского и американского лидера более выпукло обозначила те направления, на которых возможна взаимовыгодная кооперация. К таковым, в первую очередь, относится, Афганистан.

18 июня 2012 года Бюро по европейским и евразийским проблемам разместило на веб-сайте американского Госдепартамента специальный материал под названием «Сотрудничество США и России по Афганистану». Данный документ констатирует, что Вашингтон «признает российский вклад в строительство лучшего будущего для афганского народа». Согласно фактам, приводимым в тексте, через Россию в Афганистан было отправлено 379 тысяч военных и более 45 тысяч контейнеров с различными грузами. Американские дипломаты особенно подчеркивают эффективность совместной программы (НАТО-США-Россия) по обучению и переобучению афганских специалистов по эксплуатации вертолетов (в 2012 году 30 человек отправилось ради этого из Афганистана в Россию). Особое место в документе уделяется взаимодействию России и США в сфере борьбы с распространением наркотиков.

В самом деле, этот вопрос наряду со слабостью центральной власти и этнополитической нестабильностью входит в тройку самых сложных проблем афганской повестки дня. На сегодняшний день площадь посевов опийного мака в Афганистане превосходит плантации коки в Колумбии, Перу и Боливии, вместе взятых. При этом 80% всего опиумного мака производится в провинциях, граничащих с Пакистаном – то есть в зоне наиболее активного противоборства между талибами и НАТО. Поэтому в документе Бюро по европейским и евразийским делам Госдепа особо отмечается, что в рамках специальной программы по борьбе с наркотической угрозой в формате Совета Россия-НАТО, начиная с 2006 года, прошло обучение более 2000 сотрудников правоохранительных структур из Афганистана, Пакистана и республик Центральной Азии. И, конечно же, был не обойден стороной и такой аспект, как успешная кооперация по борьбе с террористической угрозой. По понятным причинам, здесь нет конкретных цифр и деталей. Как бы то ни было, а список «общих дел», реализуемых Россией вместе с НАТО и с США выглядит внушительно. В особенности, если принять во внимание непростую динамику двусторонних отношений, а также инерцию времен «холодной войны». Какие выводы можно сделать на основе этих фактов?

Я согласен с позицией российского президента, который считает, что уже давно пора прекратить истерику по поводу «геополитических разворотов» и намерения Кремля повести новое фронтальное наступление на Запад. На мой взгляд, для этого у сегодняшней России нет не только соответствующих стремлений, но и ресурсов и идеологии, оправдывающей подобные действия. Да, РФ не является образцовой страной по части соблюдения законов, прав человека и демократических свобод. Однако ее внешняя политика по большей части имеет прагматический характер. И она не может обойтись без кооперации с Западом, включая и таких проблемных партнеров, как США и НАТО.

Афганское направление (а вместе с ним и среднеазиатское) выпукло показывает те различия, которые есть в подходах Москвы к разным регионам бывшего Советского Союза. Если Южный Кавказ Кремль рассматривает, как естественное продолжение своей внутриполитической (северокавказской) повестки дня (отсюда и меньший интерес к коперации с кем бы то ни было), то Центральная Азия видится, как площадка сотрудничества. И с Западом (НАТО и США), и с Востоком (ШОС и КНР, чье экономическое влияние в регионе в последнее время заметно выросло).

Но и Запад не может обойтись без России. Пакистан, долгие годы бывший союзником США в регионе, сегодня все чаще демонстрирует свою особую линию поведения. И даже, если вопрос о транзите будет решен к взаимному согласию Вашингтона и Исламабада, прежнего уровня доверия между ними уже нет. Началось это охлаждение не сегодня и не вчера, да и ожидать в обозримом будущем радикального потепления тоже не стоит. Однако и помимо «пакистанского фактора» есть немало других. В случае роста региональной нестабильности в Центральной Азии, Россия способна играть роль буфера для Европы, главного стратегического союзника США. И именно она будет вынуждена принять на себя серьезную миграционную нагрузку.

И, не дай Бог, террористические вызовы. Сегодня центр этой угрозы все больше смещается на Юг и Восток. Отсюда старая европоцентристская парадигма безопасности, которая была ведущей в годы «холодной войны», более не является адекватной. Она требует, как минимум, серрьезной корректировки.

В этой связи, пожалуй, Центральная Азия (вместе с Афганистаном) в свете проблемы-2014 (вывод войск натовской коалиции) становится одной из немногих точек на карте, где конструктивное взаимодействие таких игроков, как США, Россия и Китай вполне возможно. И даже желательно, иначе педалирование тактических расхождений чревато стратегическими издержками в виде появления протяженной и отнюдь не виртуальной «дуги нестабильности» от Афганистана до Оренбургских степей.

Все ключевые игроки здесь должны быть заинтересованы в укреплении государственных институтов в регионе в противовес сетевым исламистским структурам.

Мне кажется, что на этом фоне даже вопросы демократизации могут отойти на второй план, ведь неэффективное государство вряд ли способно обеспечить свлим гражданам свободный и ответственный выбор.

Поэтому позитивный афганско-центрально-азиатский опыт следовало бы распространить и на другие сферы и регионы. То есть туда, где общие интересы хотя и не очевидны, но где расхождения чреваты серьезными издержками. Для того, чтобы достичь сегодняшняго уровня понимания по Афганистану потребовалось почти три десятка лет.

Риторический вопрос, а сколько лет и событий должно пройти, чтобы аналогичное понимание пришло и на других направлениях, будь то кавказское или ближневосточное?
Я считаю, что для ускорения процесса взаимного понимания и Москве, и Вашингтону следует усилить прагматический компонент во внешнеполитической деятельности, уйти от идеологических догм и морально устаревших конструкций времен «холодной войны». Думается, что Россия могла бы стать более «проамериканской», если бы двусторонее партнерство основывалось бы на принципах равенства, без того, что Москва воспринимает как американский дидактизм и наставничество. В противном случае велика вероятность того, что тактические разногласия в очередной раз воспрепятствуют поиску общих стратегических выгод.

Автор – Сергей Маркедонов, приглашенный научный сотрудник Центра стратегических и международных исследований, США, Вашингтон

Российская политика в Сирии: идеология или прагматика?

Posted June 14th, 2012 at 1:08 pm (UTC+0)
42 comments

Фото АР

Почему Россия защищает режим Башара Асада? На данный вопрос, в последнее время есть немало охотников ответить. Однако на сегодняшний момент количество ответов, к сожалению, не переходит в качество понимания действий российской дипломатии.

И дело здесь не только в эмоциях, которые захлестывают комментаторов по обе стороны Атлантики. «Сирийская позиция» Москвы, как правило, рассматривается сквозь призму какого-то одного измерения, прежде всего, противоречий между Кремлем и Белым домом. Спору нет, «сирийский вопрос» жестко противопоставляет США и Россию. Вот и недавно представители Вашингтона и Москвы обвинили друг друга в военной поддержке конфликтующих сторон, вовлеченных фактически в гражданскую войну. Однако ограничивать анализ российской политики в Сирии только этим, значит заведомо упрощать его. «Сирийский вопрос» нельзя рассматривать лишь как наследие «холодной войны». В чем же его важность для России?

Первый сюжет вообще, строго говоря, имеет к Сирии, скорее опосредованное отношение. Это – часть давнего спора ведущих мировых держав относительно практики вмешательства во внутренние дела одних государств со стороны других. Здесь линия водораздела между РФ, Китаем и рядом стран Азии с одной стороны и США с другой пролегла отнюдь не в 2012 году. Эти расхождения были обозначены еще во время гражданских войн в Югославии, в особенности же в период натовской операции в Косово в 1999 году. Конечно, здесь возможны и даже необходимы оговорки. В отличие от Китая, Россия нарушала свой принцип невмешательства, который неуклонно защищала после распада СССР и получения правопреемственности в ООН от Советского Союза. В 2008 году Москва признала независимость Абхазии и Южной Осетии. В остальных же случаях позиция Москвы оставалась неизменной. Каким бы ни был несовершенным тот или иной режим, его исправление должно осуществляться без военной помощи извне. «Гуманитарная операция» для России (как, впрочем, и для Китая) остается серьезнейшим вызовом, поскольку разрушает те остатки «ялтинско-потсдамского мира», бенефициариями которого Москва и Пекин в свое время были.

Второй сюжет касается российско-сирийских двусторонних отношений. По справедливому замечанию американского политолога Даниэля Трисмана, «западные комментаторы обычно объясняют нынешнее поведение России персональной паранойей Путина или попытками потешить уязвленную национальную и утвердить статус сверхдержавы». Однако в действительности подходы Москвы к Сирии оказываются не столь уж иррациональными, как это может показаться на первый взгляд. Понятное дело, Россия не СССР, и сегодня или завтра она не сможет восстановить то влияние в мире, которое было у «красной Москвы» до 1991 года (почему – отдельный вопрос). Тем не менее, определенные стратегические интересы у РФ в Средиземноморском и Черноморском регионе присутствуют. И в этом контексте нельзя игнорировать роль военно-морской базы в Тартусе, расположенной на сирийской территории. Это – единственная российская база такого рода в Средиземноморье. Наверное, позиция Москвы небезупречна из-за того, что базируется не столько на ценностях, сколько на жестком (иногда до цинизма) прагматизме. Однако реальные деловые интересы России в Сирии пока что никто не отменял. Оружейные контракты оцениваются в общей сложности в 5 млрд долларов США, а инвестиционная активность российских кампаний в 20 млрд.

Есть еще две проблемы, которые Москва не декларирует открыто. Обе они имеют кавказскую региональную «привязку». Первая из них – это опасение исламизации Ближнего Востока с последующей трансляцией этого «передового опыта» на Северный Кавказ и в Поволжье. Кто сегодня даст гарантии, что в случае смены режима в Сирии (власти безусловно авторитарной, но при этом светской) ситуация не изменится к худшему? Не следует забывать, что сегодняшнее гражданское противостояние в Сирии имеет, среди прочего и конфессиональный компонент (конфликт суннитского большинства и алавитского меньшинства). Тот факт, что многие государства арабского мира (включая и Сирию) не выступили против Москвы в 1994, и затем в 1999 году, сыграло на руку России. Чечня и другие северокавказские республики не стали рассматриваться в арабском мире, как «второй Афганистан».

Вторая проблема – это «черкесский вопрос». До начала нынешнего кризиса в Сирии, по различным оценкам в этой стране проживало порядка 32-35 тыс. выходцев из Северного Кавказа. Черкесские национальные организации давали большую цифру (60 тыс. и даже порядка 100 тыс. одних только адыгов). В большинстве своем представители этой общины были лояльны действующей власти. Среди наиболее выдающихся ее выходцев мы можем назвать таких деятелей, как Махмуд Хамбди Абаза, занимавший пост командующего ВВС Сирии или Омар Фахри (Тлеуж), имевший в своем послужном списке посты начальника сирийской полиции и военного атташе в Турции и в Швейцарии. В докризисный период сирийские  политики и дипломаты также наладили конструктивное взаимодействие с управленческими структурами и деловыми кругами адыгоязычных субъектов РФ (Адыгея, Кабардино-Балкария). И сегодня, когда черкесы оказались заложниками гражданского противостояния, проблема адыгской диаспоры становится частью российского внутриполитического дискурса. О необходимости оказания помощи своим соплеменникам говорят не только журналисты и общественники, но и руководители адыгоязычных субъектов РФ. В условиях, когда тему «геноцида черкесов» в канун сочинской Олимпиады 2014 года интенсивно продвигает Грузия, а также ряд черкесских националистических организаций, Москва не может попросту отмахнуться от нынешнего «адыгского измерения» сирийской проблемы.

Таким образом, в подходах Москвы к Сирии больше прагматизма, чем идеологии. Однако в продвижении и защите этой позиции России, как и прежде многого не хватает. Во-первых, защита российских тезисов и аргументов ведется крайне слабо, без привлечения общественных и экспертных структур (как внутри страны, так и за ее пределами). Во-вторых, информационное обеспечение такой защиты никуда не годится. Сколько, в самом деле, можно полагаться на один лишь Russia Today? В-третьих, в самой риторике Москвы слишком много эмоций и не всегда обоснованных антиамериканских сантиментов, которые отвращают неподготовленную аудиторию от рационального восприятия того, что готов и может сказать Кремль.

Сергей Маркедонов, приглашенный научный сотрудник Центра стратегических и международных исследований, США, Вашингтон

Большой Кавказ: американский интерес

Posted June 8th, 2012 at 7:19 pm (UTC+0)
12 comments


4-6 июня состоялся визит госсекретаря США Хиллари Клинтон в страны Южного Кавказа. Это ее второе посещение региона за последние два года. Кавказская тематика все чаще попадает в фокус внимания американской политики. Но можно ли говорить о неких принципиальных изменениях на этом направлении по итогам июньского турне?

Первым пунктом визита была Армения. Затем госсекретарь посетила Грузию. Именно грузинская часть турне Клинтон привлекла к себе особое внимание российских наблюдателей. Находясь в Тбилиси, госсекретарь США дала недвусмысленные оценки нынешнему положению дел в Грузии и в ее бывших автономиях. По ее словам, признание независимости Абхазии и Южной Осетии Россией рассматривается в Вашингтоне не иначе как оккупация грузинской территории. С таким положением вещей правительство США, считает Клинтон, никогда не согласится. При этом госсекретарь пообещала, что отныне официальный Вашингтон будет признавать так называемые «нейтральные паспорта», которые Тбилиси предлагает для жителей Абхазии и Южной Осетии.

На сегодняшний день Грузия по-прежнему остается «яблоком раздора» для российско-американских отношений. Пытаясь ответить на вопрос, в чем здесь причина, необходимо понимать ту асимметрию, которая присутствует в кавказской политике Москвы и Вашингтона. Если для России Южный Кавказ –  это не просто соседний регион, а территория, связанная как историей, так и сюжетами актуальной политики с российским Северным Кавказом, то для США – это часть более широких геополитических проблем. К таковым относятся «иранский вопрос», взаимоотношения с Турцией, ближневосточная политика и энергетическая безопасность. При этом данная асимметрия в полной мере не осознается ни в Москве, ни в Вашингтоне. Отсюда и разные «картинки мира». Одна сторона обвиняется в «возрождении империи», а другая в покушении на эксклюзивные интересы. В итоге новый виток споров и расхождений относительно государственно-территориальной конфигурации Грузии и статуса частично признанных республик.

Между тем, кавказское турне Клинтон – это не только Грузия как частный случай пробуксовывающей российско-американской «перезагрузки». Посещение Баку и Еревана не менее важны для внешнеполитической деятельности США. Эти пункты маршрута госсекретаря связаны с двумя другими контекстами, «иранской проблемой» и взаимоотношениями Вашингтона со своим строптивым союзником Анкарой. С этой точки зрения следует рассматривать и тезисы Клинтон по поводу нагорно-карабахского урегулирования: «Уже 2012 год, и пора найти, наконец, пути решения этого конфликта, и США готовы оказать в этом необходимое содействие».

Следует отметить, что визит американского госсекретаря проходил на фоне обострения напряженности и серии военных инцидентов на линии разделения конфликтующих сторон. В Баку и Ереване ее часто без обиняков называют «линией фронта». Если смотреть на заявление Хиллари Клинтон с учетом последней динамики вокруг застарелого конфликта, то видно стремление форсировать мирный процесс между Баку и Ереваном для преодоления тех проблемных узлов, которые завязались в американо-турецких отношениях.

Госсекретарь заявила, что уже 18 июня в Париже посредники (а это Минская группа ОБСЕ, где сопредседателями являются США, Франция и Россия) предложат Баку и Еревану новые инициативы по выходу из политического тупика. В этом вопросе Россия, в отличие от Грузии, готова разделить миротворческий энтузиазм Вашингтона, поскольку сама заинтересована в равновесных отношениях с Баку, Ереваном и Анкарой. Имеет ли этот московско-вашингтонский консенсус какое-то отношение к реальному разрешению этнополитического конфликта, другой вопрос. В первую очередь прогресс может быть достигнут при наличии воли конфликтующих сторон, а не обитателей вашингтонских или московских кабинетов. Следует добавить к этому, что, ускоряя армяно-азербайджанское примирение, Вашингтон хотел бы видеть и более конкретные проявления турецкой «доброй воли», а именно конкретных действий по нормализации отношений с Арменией.

Таким образом, кавказское турне Хиллари Клинтон снова показало, что для Вашингтона Большой Кавказ важен не столько сам по себе, сколько как элемент более широких геополитических головоломок. В их разрешении позиции США и России во многом расходятся (положение дел вокруг Грузии). Но это расхождение не является тотальным. По карабахскому урегулированию или по вопросу армяно-турецкого примирения Москва и Вашингтон готовы вместе работать. Эта готовность проявляется и во взглядах на «афганскую проблему», в которой «кавказский фактор» также не следует преуменьшать.

Страны региона будут вовлечены в процесс вывода коалиционных войск из Афганистана до 2014 года. При этом возникает парадоксальная ситуация. Фактически соглашаясь на несогласие по Грузии, РФ и США укрепляют сложившийся после 2008 года статус-кво. Запад не в состоянии обеспечить выгодный сценарий для Грузии. И Москва не может добиться решительного перелома в отношении своего одностороннего признания абхазской и югоосетинской независимости.

Сергей Маркедонов, приглашенный научный сотрудник Центра стратегических и международных исследований, США, Вашингтон

O блоге

O блоге

Евразия — величайший материк на Земле. Экспертный анализ событий в России, на постсоветском пространстве и в примыкающих регионах.

Об авторе

Об авторе

Сергей Маркедонов

Сергей Маркедонов – приглашенный научный сотрудник вашингтонского Центра стратегических исследований, специалист по Кавказу, региональной безопасности Черноморского региона, межэтническим конфликтам и де-факто государствам постсоветского пространства, кандидат исторических наук. Автор нескольких книг, более 100 академических статей и более 400 публикаций в прессе. В качестве эксперта участвовал в работе Совета Европы, Совета Федерации, Общественной палаты РФ. Является членом Российской ассоциации политической науки и Союза журналистов РФ.

Наши блоги

Календарь

December 2021
M T W T F S S
« Jan    
 12345
6789101112
13141516171819
20212223242526
2728293031